Неточные совпадения
Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе,
бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с
женой или с камрадом.
— Нет, не то, — отозвался Обломов, почти обидевшись, — где же то? Разве у меня
жена сидела бы за вареньями да за грибами? Разве считала бы тальки да разбирала деревенское полотно? Разве
била бы девок по щекам? Ты слышишь: ноты, книги, рояль, изящная мебель?
— Жену-то? Всяко случается. Без причины не
бьем.
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин! не
бьешь ты
жены, не
бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
Как донской-то казак, казак вел коня поить,
Добрый молодец, уж он у ворот стоит.
У ворот стоит, сам он думу думает,
Думу думает, как будет
жену губить.
Как жена-то,
жена мужу возмолилася,
Во скоры-то ноги ему поклонилася,
Уж ты, батюшко, ты ли мил сердечный друг!
Ты не
бей, не губи ты меня со вечера!
Ты убей, загуби меня со полуночи!
Дай уснуть моим малым детушкам,
Малым детушкам, всем ближним соседушкам.
Налгал третьего года, что
жена у него умерла и что он уже женат на другой, и ничего этого не было, представь себе: никогда
жена его не умирала, живет и теперь и его
бьет каждые три дня по разу.
Жена узнала и, застав раз мужа одного в комнате с Катюшей, бросилась
бить ее.
— Так было и это? — спросила
жена. — Ужели вы его
били?
И так они живут себе лет пятнадцать. Муж, жалуясь на судьбу, — сечет полицейских,
бьет мещан, подличает перед губернатором, покрывает воров, крадет документы и повторяет стихи из «Бахчисарайского фонтана».
Жена, жалуясь на судьбу и на провинциальную жизнь, берет все на свете, грабит просителей, лавки и любит месячные ночи, которые называет «лунными».
— Ты, кажется, думаешь, что я твоя
жена, которую ты можешь
бить, как
бьешь Серафиму? — проговорила она дрогнувшим голосом.
Закончилась эта дикая сцена тем, что Галактион избил Харитину, зверски избил, как
бьют своих
жен только пьяные мужики, а потом взял и запер в комнате, точно боялся, что она убежит и будет жаловаться на него.
— Папа, я решительно не понимаю, как ты можешь принимать таких ужасных людей, как этот Колобов. Он заколотил в гроб
жену, бросил собственных детей, потом эта Харитина, которую он
бьет… Ужасный, ужасный человек!.. У Стабровских его теперь не принимают… Это какой-то дикарь.
— Ах ты, дурафья безумная! — вскрикнул на нее Патап Максимыч. — Даже рожденья своего не жалеет. У скотов даже этого не бывает, и у них мать детеныша бережет… Не тебе бы, дура, мужа
бить да стегать, ему бы следовало тебе хорошую выволочку задать! Плох, больно плох он у тебя и на то даже умом не вышел, чтобы
жену учить!
— Эх, Оленушка, Оленушка! Да с чего ты, болезная, таково горько кручинишься?.. Такая уж судьба наша женская. На том свет стоит, милая, чтоб мужу
жену колотить. Не при нас заведено, не нами и кончится. Мужнины побои дело обиходное, сыщи-ка на свете хоть одну
жену небитую. Опять же и то сказать: не
бьет муж, значит, не любит
жену.
— Встарь таки дела бывали, что
жен мужья бивали, а теперь сплошь да рядом живет, что
жена мужа
бьет, особенно как пьяненький пóд руку попадет, — подхватила Дуняша.
— А как же, по-твоему? — сказала Дуняша и бойким, задорным взором обвела всю беседу. — Нечто лучше, как муж
жену бьет, а сам топиться нейдет?..
Медведев. Теперь запрещено
жен бить… теперь во всем — строгость и закон-порядок! Никого нельзя зря
бить…
бьют — для порядку…
Я было —
жену бить… а мастер — меня…
— Да какая ж драма? Что ж, вы на сцене изобразите, как он
жену бил, как та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла? Как же это ставить на сцену! Да и борьбы-то нравственной здесь не представите, потому что все грубо, коротко. Все не борется, а… решается. В таком быту народа у него нет своей драмы, да и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драмы.
Второе: женился на чучеле, на уроде, потому только, что у той было полторы тысячи душ, и, как рассказывают, когда они еще были молодыми, с этакого вот тоже, положим, балу, он, возвратясь с
женой домой, сейчас принялся ее
бить.
У одного дивизионера
жена даже персиянка (говорят, с пунцовыми волосами), но, к сожалению, он ее никому не показывает, а по слухам, даже
бьет нагайкой… le cher homme! [прелесть какая! (франц.)]
Здесь молодой человек (может быть, в первый раз) принес некоторую жертву человеческой природе: он начал страшно, мучительно ревновать
жену к наезжавшему иногда к ним исправнику и выражал это тем, что
бил ее не на живот, а на смерть.
Чтение продолжалось. Внимание слушателей росло с каждой главой, и, наконец, когда звероподобный муж, узнав об измене маленькой, худенькой, воздушной
жены своей, призывает ее к себе,
бьет ее по щеке, и когда она упала, наконец, в обморок, велит ее вытащить совсем из дому, вон… — Марьеновский даже привстал.
— А за то только, что я осмелился печатно сказать, что у нас иногда пьяные помещики
бьют своих
жен.
Жену бил пуще прежнего, из окошка, сударь, прыгал, по улицам в развращенном виде бегал.
Ждет Иван Петрович месяц, ждет другой; кажной-то день
жену бьет, а тестя непристойно обзывает — не берет.
Возвращаясь домой, ссорились с
женами и часто
били их, не щадя кулаков.
Бил он меня, точно не
жену бьет, а — всех, на кого зло имеет.
Иногда вдруг являлся, жил на хлебах у
жены, пьянствовал,
бил ее зверски и, обрюхатив, исчезал.
— Государь, — отвечал Морозов, продолжая стоять на коленях, — не пригоже тому рядиться в парчу, у кого дом сожгли твои опричники и насильно
жену увезли. Государь, — продолжал он твердым голосом, —
бью тебе челом в обиде моей на оружничего твоего, Афоньку Вяземского!
Когда пьяный муж
бьет свою
жену, то он делает это ввиду исправления ее силою.
— Удивительно, какая еще грубость нравов! — произнес он, выходя с Калиновичем. — Один
бьет старушку-мать, а другому не то больно, что
жена убежала, а то, что она перину увезла… И со всем этим надобно как-нибудь ладить.
Но в «темном царстве» здравый смысл ничего не значит: с «преступницею» приняли меры, совершенно ему противные, но обычные в том быту: муж, по повелению матери,
побил маненько свою
жену, свекровь заперла ее на замок и начала есть поедом…
По таковом счастливом завладении он, Нечай, и бывшие с ним казаки несколько времени жили в Хиве во всяких забавах и об опасности весьма мало думали; но та ханская
жена, знатно полюбя его, Нечая, советовала ему: ежели он хочет живот свой спасти, то б он со всеми своими людьми заблаговременно из города убирался, дабы хан с войском своим тут его не застал; и хотя он, Нечай, той ханской
жены наконец и послушал, однако не весьма скоро из Хивы выступил и в пути, будучи отягощен многою и богатою добычею, скоро следовать не мог; а хан, вскоре потом возвратясь из своего походу и видя, что город его Хива разграблен, нимало не мешкав, со всем своим войском в погоню за ним, Нечаем, отправился и чрез три дня его настиг на реке, именуемой Сыр-Дарья, где казаки чрез горловину ее переправлялись, и напал на них с таким устремлением, что Нечай с казаками своими, хотя и храбро оборонялся и многих хивинцев
побил, но напоследок со всеми имевшимися при нем людьми побит, кроме трех или четырех человек, кои, ушед от того побоища, в войско яицкое возвратились и о его погибели рассказали.
Отец Людмилы, красивый мужчина лет сорока, был кудряв, усат и как-то особенно победно шевелил густыми бровями. Он был странно молчалив, — я не помню ни одного слова, сказанного им. Лаская детей, он мычал, как немой, и даже
жену бил молча.
— Да разве это — всерьез? Это мы шутки ради помазали тебя! А она — да что же ее не
бить, коли она — гулящая?
Жен бьют, а таких и подавно не жаль! Только это все — баловство одно! Я ведь понимаю — кулак не наука!
Ссорились часто, иногда до драки, но Смурого не
били, — он обладал нечеловечьей силищей, а кроме этого, с ним часто и ласково беседовала
жена капитана, высокая, дородная женщина с мужским лицом и гладко, как у мальчика, остриженными волосами.
Старшая из них, госпожа Шварц, была
женою биржевого маклера, вторая — госпожа Сакс-Бей, вдовою лейб-медика египетского хедива, и младшая еще была барышнею и звали ее m-lle Зак.
— Ни за что ни про что, — заговорила Оля, утирая слезы. — Вынимаю я из кармана носовой платок, а из кармана и выпало то письмо, что вы мне вчера прислали… Он подскочил, прочел и… стал
бить… Схватил меня за руку, сдавил — посмотрите, до сих пор на руке красные пятна, — и потребовал объяснений… Я, вместо того чтоб объяснять, прибежала сюда… Хоть вы заступитесь! Он не имеет права обращаться так грубо с
женой! Я не кухарка! Я дворянка!
— Хорошо, оставим до будущего раза… Теперь только скажите мне: правда ли, что вы
били вашу
жену? Говорят, что, найдя однажды у нее записку графа, вы ударили ее…
Мужики стали защищать своих
жен и матерей, не дали их и при этом
побили полицейских и исправника.
— Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки,
бьют сторожей садовника Лямина (точно, была такого рода экспедиция, где действовал на первом плане граф Сильвестр Броглио, теперь сенатор Наполеона III [Это сведение о Броглио оказалось несправедливым; он был избран французскими филеленами в начальники и убит в Греции в 1829 году (пояснение И. И. Пущина).]), но теперь уж не дают проходу фрейлинам
жены моей».
— Бывает, воротится герой с подвигов своих, и оказывается: ни к чертям он больше ни на что не годен. Работать не любит, выпить первый мастер. Рад при случае взятку взять.
Жену бьет. К женщине отношение такое, что в лицо тебе заглянет — так бы и дала ему в рожу его… широконосую! — неожиданно прибавила она с озлоблением, поведя взглядом на Спирьку.
В городе говорили, что Шкалик
бил Марфу за то, что она оказалась дурной мачехой сыну его от первой
жены; он должен был отправить сына в Воргород и будто бы очень тоскует о нём, боится за него, но говорили также, что он удалил сына из ревности.
— Мёртвое, которым покойника обмывают, — объяснил он. — Оно, видите, вредное, его надо на четыре ветра выбрасывать. А Быстрецовы — не выбросили, и
жена его, видно, умылась мылом этим и пошла вся нарывами, — извините, французской болезнью. Он её
бить, — муж-то, — а она красивая, молодая такая…
Примирению же этому выставлялась та причина, что Варнава стал (по словам Ахиллы) человек жестоко несчастливый, потому что невдавнях женился на здешней барышне, которая гораздо всякой дамы строже и судит все против брака, а Варнаву, говорят, нередко
бьет, и он теперь уже совсем не такой: сам мне открылся, что если бы не опасался
жены, то готов бы даже за бога в газете заступиться, и ругательски ругает госпожу Бизюкину, а особливо Термосесова, который чудесно было себя устроил и получал большое жалованье на негласной службе для надзора за честными людьми, но враг его смутил жадностью; стал фальшивые бумажки перепущать и теперь в острог сел».
Строгановы на реке Чусовой поставили Чусовской городок; а брат сибирского султана, Махметкул, на 20 июля 1573 года, «со многолюдством татар, остяков и с верхчусовскими вогуличами», нечаянно напал на него, многих российских подданных и ясачных (плативших царскую дань мехами — ясак) остяков
побил,
жен и детей разбежавшихся и побитых жителей полонил и в том числе забрал самого посланника государева, Третьяка Чубукова, вместе с его служилыми татарами, с которыми он был послан из Москвы «в казацкую орду».
— Плут… разумеется… но плутует он по-христиански, простота… жирный… все у него приказчики…
Жена, говорят,
бьет его… По пяти дней запоем пьет каждый месяц.
— Не по тому месту
бьешь, Ермолай Семеныч, — жаловалась она. — Ты бы в самую кость норовил… Ох, в чужой век живу! А то страви чем ни на есть… Вон Кожин как
жену свою изводит: одна страсть.
Мольер. Не оскорбляйте меня и не
бейте. Я как-то чего-то не понимаю. У меня, изволите ли видеть, больное сердце… и моя
жена бросила меня… Бриллиантовые кольца на полу валяются… даже белья не взяла… беда…